Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

подчинении которого находились правители низшего ранга — эмиры. В этом смысле данный термин аналогичен «архонту архонтов», как Константин переводит армянский царский титул «ишханац ишхан» — «князь князей» (Арутюнова-Фиданян, 1991. С. 407). Термин «архиг», примененный к тому же лицу и в том же контексте, что и «катархонт», также, возможно, должен означать высшего руководителя, но, предположим, с более военным оттенком.

Действительно, так можно было называть правителя, «прочно овладевшего страной», властители которой с 913 г. носили титул «василевса болгар», признанный патриархом Николаем Мистиком (Литаврин, 1987. С. 77; Тыпкова-Заимова, 1991а. С. 140), а с 918 г. — «кесарь всем болгарам и грекам», официально признанный в своей болгарской части и Византией после династического брака царя Петра I и внучки василевса Романа I Лакапина (Тыпкова-Заимова, 1991а. С. 141). Впрочем, «законный» император-интеллектуал Константин VII осуждал «солдафона» и невежу Романа I и за разрешение самого брака с «варваром», хотя и христианином, и за использование титулов «василевс» и «цесарь»[198] по отношению к правителю Болгарии (Константин Багрянородный, 1991. Гл. 13).

Сам Святослав по какой-то причине ни на такой титул, ни на пышные, аналогичные императорским, регалии не обращал внимания (Лев Диакон, 1988. С. 82–83; Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 215; Иоанн Екзарх, 1981. С. 61; Койчева, 1987. С. 156). Его облик соответствовал вождю кочевников, и аналогичным, особенно в сопоставлении с его предполагаемой «имперской концепцией», должен был быть титул — «каган». Он был близок и его подданным — хазарам, и даже легитимным в этом плане — союзникам печенегам, отчасти венграм. Что же касается болгар, то, в противовес византийской пропаганде христианской общности, сам титул мог апеллировать к протоболгарской языческой древности, идеям «Великой Болгарии». Созвучие протоболгарского «кавхана», второго лица в государстве (Койчева, 1987), и кагана для славяноязычных болгар X в. могло примирить их в плане «национальной гордости» со Святославом, формально как бы стоящим ниже «цесаря» (царя) Бориса I, преемника протоболгарских ханов. В реалиях того времени и региона каганский титул был высшим для тюрок, фактически равным императорскому, заполняя лакуну между князем-архонтом и василевсом-императором в славяно-скандинавской титулатуре. Достоверно зафиксировано применение термина «каган» к правителю Древнерусского государства середины XI в.[199] («Слово» Илариона) и ретроспективно — к прямой линии его предков (Иларион, 1990. С. 206), начиная с Владимира. Игорь

и Святослав каганами не названы, однако именно последнему по праву, а не по претензии подходило «присвоение» данного титула. Он ставил его и над «цесарем» болгар, и над князьями-«архонтами» Руси (и даже над самим собой как великим ее князем), над тюркскими ханами и венгерскими воеводами. Мир Святослава с Византией часть из них (например, печенеги) могла расценить как предательство идеи Каганата: «пацанаки были раздражены тем, что он заключил с ромеями договор» (Скилица, 1988. С. 133).

О наследственно-родовом характере власти великого князя на самой Руси говорит процедура назначения-выбора князей-наместников из числа сыновей Святослава. Значительным влиянием пользовались бояре из числа родственников по женской линии (Добрыня — брат матери Владимира Малуши), воеводы-советники (Свенельд и Блуд при Ярополке), воеводы-правители (Претич при черниговских князьях). Предполагается возможность и допустимость самостоятельных от своего князя действий бояр, что предусматривает и договор Святослава с Иоанном Цимисхием: «и иже суть подо мною Русь, боляре и прочий до конца века яко николи же помыслю на страну вашу… ни на власть Корсунскую и елико есть городов их, ни на страну Болгарскую» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 22 об.). На мысль о разном статусе подданных по отношению к «катархонту» наводит формула договора в изложении ПВЛ: «аз же и со мною и подо мною да имеем клятву…» (Там же). Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и не всегда адекватную передачу летописцем-переводчиком дипломатической лексики, устойчивых формул греческого оригинала (см., например: Малингуди, 1996. С. 61–63).

С учетом того, что «Русь» и бояре уже упоминались как находящиеся «под» (властью) князя, «со мною» могут быть только иные князья, отчасти равные Святославу по степени причастности к власти и суверенитету. Другое дело, что как участники похода в Болгарию и договора с Цимисхием последние не упоминаются. Вместо них в качестве совещательного органа при войске Святослава имелся «совет знати» — «комент» (Лев Диакон, 1988. С. 79). Это единственное свидетельство «аристократических» элементов в структуре власти державы Святослава. Да и то неизвестно, что подразумевалось здесь под знатностью — «благородство» происхождения, близость к князю или личные качества. Скорее всего, последнее: так, Икмор, «предводитель войска», «второй» после Святослава (Там же. С. 78), «пользовался у них наивеличайшим почетом и был уважаем всеми за одну свою доблесть, а не за знатность единокровных сородичей или в силу благорасположения» (Святослава) (Скилица, 1988. С. 129). Лев Диакон добавляет, что он — «храбрый муж гигантского роста» (Лев Диакон, 1988. С. 78). Принцип «подбора кадров» явно меритократический, то есть по личным качествам, присущий некоторым «неклассическим» моделям «дружинной государственности» (Швеция, Норвегия, Русь, а также, возможно, отчасти Чехия, но не Польша).

Для дружины Святослав — первый среди равных, что выражается в отсутствии особых регалий власти: лишь «с одной стороны (головы) свисал клок волос — признак знатности рода» (Там же. С. 82). К «боярам» же, не входившим в его дружину, князь прислушивается не более, чем к «прочим людям» в иных обстоятельствах: «киянам» в 968 г., «новгородцам» в 970 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20–21).

В данном случае это признак силы власти: авторитет князя среди тех, чьим мнением он дорожит, настолько высок, что он может позволить себе пренебречь внешними эффектами, его подчеркивающими, — одевается, как все, сам гребет в лодке и т. д. Отличие от пышных титулов и регалий царей Болгарии, вставшей на «византийский» путь развития государственности, разительно. Вероятнее всего, Святослав в качестве главы «империи» имел различный (и неустоявшийся) статус в разных составляющих ее частях.

Уровень развития (стадия политогенеза) этих отдельных ее суборганизмов был также различен. О Хазарии (ее причерноморской части) и Болгарии, переживавших, хотя и в разных формах, раннегосударственный этап, уже говорилось. Что касается Руси, то на ней в трех разных формах (линиях развития) осуществлялся переход от «двухуровневой» государственности этапа «сложных вождеств» (эпохи «варварства») к ранней государственности. У древлян — через трансформацию путем внешнего завоевания и конфликта, разрешенного в пользу государственности, в ущерб уже сложившимся структурам «племенного княжения» этапа «вождеств». В «Росии» — через «дружинное государство», жившее за счет экзоэксплуатации и внешней торговли. Новгород, судя по его будущему, шел по линии развития к сложному городу-государству, переживая в тот момент стадию протогорода-государства, осложненную (причем добровольно) внешними дружинными тенденциями. По аналогии с ранними городами-государствами йоруба, у власти которых первоначально находилась родовая аристократия, его нельзя назвать сложившимся городом-государством, так как «последние возникали на базе второго общественного разделения